Порционист · лао-ча

Живу второй день. Вчера рассек город фиолетовым клинком из края в край, чтобы в затихшем переулке сесть в автобус с пальмами, который искренне заставлял меня думать, трепыхаясь в бесконечных кольцевых заторах. Привез в серую бесконечность из стекла и бетона, где смысл делился на количество ширм и переборок. Ползущие дороги - травалаторы - таскали меня из стороны в сторону, но безуспешно. Белые воротнички пели и танцевали рэп. Воротило.

Руки потянулись к фотоаппарату, и это значит, что все не только не кончено, но даже и не начиналось толком, а если и да, то переначнем, не впервой. Это важно, действительно важно, без этого я постепенно умер бы и не заметил, вот что досадно.

День второй, или первый с конца. Оранжевые Ботинки впервые в этом году накликали дождь. Снова подземные дороги, приведшие в пустоту в стиле high tech. Царство голубого стекла, прозрачных эскалаторов и призрачных лифтов, энергосберегающих ламп и пластиковых панелей, запаха синтетики и отражений в мраморном полу. Кроме камер, меня некому было видеть. Переходы и лестницы привели на мост, подхватили привычные уже движущиеся тропы, и поплыли в глазах капли застекленного дождя, а в них - одинаковые города с серой рекой, поперек которой - уродливое судно, не достойное зваться кораблем.
Вырвавшись из, обнаружил отсутствие кругов на лужах. Прошел туда-сюда кусок набережной, и вдруг понял, почему так ностальгически ломит холодом кисти рук, судорожно сжатые в холодеющих карманах. Это Питер, вечный Питер с его нескончаемым ветром, освежающим и остужающим даже в июле.

Как ни пытался, не избежал уродливой роскоши кремлевских стен, вычурной приторности изысканных орнаментов, пошлости золотого блеска букв, звезд и орлов. Шагами-гигантами, на крейсерской скорости - в Китай, родной Китай-город, где уже ждет красная дверь треугольником, увитая плющом. За ней - головоломка лестниц, коридоров и дверей, вываливающая жертву в залу с каменистым багряным полом, где люди воплощаются, стыкуясь из букв, аккордов и пикселей. Испивши чаю и изъевши пирога, продолжаю свой жизненный путь. Впервые встречаю знакомого человека в Городе, как в красиво-банальном фильме сталкиваясь с ним посреди европейского вида улицы с трамваем посреди. Мимоходом подтверждаю, что эта часть мне по-настоящему нравится и нуждается в изучении, особливо с изнанки.

Проулки в мертвых пятиэтажных кварталах выводят к территории больницы (от слова боль, боль, боль). Магическое место, любимое подчас больше кладбищ. Там все уже ясно, и можно лишь осознавать полную свою относительность, как и относительность всех своих смыслов, и правит абсолютный покой - то, что я так долго и напрасно ищу. В больнице же можно наблюдать настоящую, за рамками добра и зла, жизни и смерти, да и нет, быть и небыть, борьбу. Здесь существа дают ответы на так давно заданные вопросы, и если ты не одно из них, можно наслаждаться своей временной безнаказанностью и просто созерцать.
Если отвлечься от внутричерепного, то обнаруживаешь лишь невыносимый запах, такой знакомый и неизменно неизлечимый, так же неизменно забываемый в целях самосохранения, и полуголых старух, бормочущих иссохшими ртами, и койки в коридорах, словно открытые книги, и их содержимое: отрешенных бывших мужчин в майках, с руками на груди или под головой и со зрачками в потолке. Это больше чем страшно и мерзко, это скорее род искусства, абстракции, которую я в силу ограниченности и неопытности еще не понимаю. Возможно, я когда-нибудь разгадавю эту загадку, сложу мозаику из окурков и пивных бутылок в прекрасную картину, постигну смысл извивов чужого сигаретного дыма в лицо.

Последний акт - чужое и чуждое занятие в нелюбимой квартире. Боже, как жаль, что у меня не было диктофона! Боже, какое счастье, что его у меня не было... Страшно, ужасно, чудовищно, когда чистое, живое и яркое знание насилуется горсткой профанов-любителей, ради самоудовлетворения вбивающих в неокрепшие головы недопоследователей пошлые, тупые, безысходные постулаты. Вместо света солнца - тусклый свет слабосильной лампочки, даже не свет, а его дурные тени. Я жаждал мести, пытался представить, как пальцы железным обручем сомкнутся на шее главного, и поймал себя на абсолютной брезгливости. Я не готов прикасаться к заживо гниющим тушам, даже образно я едва ли готов раздавить эти гнойные пузыри. То, что я пишу, гадко, но так оно и было. Я давно не испытывал таких ярких, дребезжащих каленой сталью эмоций. Понятно, что они ни о чем не догадались. Обидно и слегка стыдно, что все эти заседания происходят, хотя и чересчур опосредованно, по моей воле. После, разглядывая вмятины от тупых полупопий на диване и креслах, понял, что лучше бы уж здесь был простой акт телосмешения, чем это оболванивающее действо.

Случайно увидал у 4001 фразу: города на пике времени. Господи, сколько же здесь аллюзий и иллюзий!.. Города как двигатели времени, как его средоточие, как ускоритель смерти.. далее неразборчиво, но вдохновенно.

Мне многое нужно написать, чтобы отбросить на манер старой кожи и ползти дальше. Я обчиталася Борхесом и Кортасаром, отчего почти умер, спасшись только честолюбивым желанием уподобиться. Ночью вдруг поймал себя на тоскливой и обидной мысли, что, возможно, люблю их и люблю заявлять об этой любви из внесознательного желания понравиться другому адресату ненаписанных писем, Максу Фраю. И хотя его время давно истекло, я, кажется, все еще жажду одобрения. Смешно, право, хотя и грустно.

PS: В это воскресенье хочу гостей, или в гости, на худой конец. Намек понят, ага?

Как-то коряво выходит... Тонкие вещи, когда пытаешься их обозначить словами, иногда выглядят просто чудовищно... S.

0. Ни о чем не думаю.

Думаю о том, что ни о чем не думаю.
Думаю о том, что думаю о том, что ни о чем...
Ни о чем не думать – немыслимо. Это значит быть в пустоте, быть пустотой.

* (о да, как же я люблю этот символ: такой серьезный, писательский)

Кроме прошлого ничего нет. Отсеки его от меня, и меня не останется. Настоящее – его след, будущие – его проекция. Это как вагоны поезда, которые все цепляются за неведомый локомотив, который несется назад. И получается тот самый бег, чтобы просто стоять на месте, а чтобы вперед двигаться, нужно вагоны прицеплять быстрее, чем поезд их увозит. То есть получается рост за счет насыщенного, объемного прошлого (которого, если начинать с нуля, тоже нет).

*

Помню, как в детстве убивала своей нерешимостью проблема бесконечности. Я представлял: вот вселенная. Она идет, идет, и где-то ведь кончается? (Не помню, почему я не мог признать возможность того, что у нее нет конца; наверно, из-за немыслимости). Но что тогда за ней? Предположим, сплошной белый цвет. Но ведь и он должен где-то кончаться, и, следовательно, продолжаться чем-то еще [пустотой]. Получался парадокс и сплошная головная боль.

1. S: Новое часто приходит через БОЛЬ.

V. и Ю. все в соционике: «...Дон Кихот... ...нее, Гобен... ...он по ее 2-4-6-8 функции... ...правило возврата...», а я сижу и размышляю. Я - тишина, Ю. - громкое пение, музыка, звук. Без нее можно наслаждаться и мной, но кто же слушает тишину во время концерта?
Пустота просто так и пустота в чашке – совсем разные пустоты. Первая незаметна и естественна, а вторая, из-за формы, предполагает свою заполненность, и потому неуместна и сиротлива. Я как такая вот пустая чашка, и рядом с Ю. – полной чашей – чую свою ущербность, тогда как стоит не заполнять себя искусственно, а признать форму несущественной и спокойно пустовать и дальше (как тот воздух рядом с чашкой, в который никто не пытается наливать чай).

Так получилось (хотя связь тут опосредованная), что V. и Ю. меня очень выбили из колеи. Благодаря этому 4 часа один гулял по Абрамцево под настоящим метельным снегопадом. Кто-то где-то писал, что «снег - это смерть, и когда он идет, со мной не может случиться ничего дурного». Бродил отрешенно под этим прахом. Очень хорошо.
Потом спросил А. про «снег - смерть», он тоже читал - значит, это было здесь.

В голову рифмой: «Бог един. Ты один». Понятно, почему я так люблю слово «уединение» вопреки «одиночеству». Одинокий ты - частица, молекула, несущественная и заброшенная деталь мировой мозаики, а уединенный - един, единое, ты и есть целое, бог.

Снег-нега-нежность. Снегопад я люблю даже больше дождя.

Любовь к форме ведет к формализму. Потому здесь - всегда ложь.

После «Чапаева» и «Аристоса» (я их как-то коктейлеобразно читаю, причем второе начал, когда автор был еще жив, и вот он умер, а книга есть) нирвана (для меня это покой и легкость, отрешенность) снова приблизилась.

2. Место силы

Через день хожу в Абрамцево. 3 часа с собой, в себе, в пустоте.
Можно сказать, что каждый раз в одном и том же месте: те же деревья, снега и небо - изменения незначительны.
А можно сказать, что каждый раз в новом мире: тот был снежен и темен, туманен и мрачен, мягок и нежен. Этот - ярок и остр, и снег уже не идет, а лежит, и это уже совсем иной снег.

Автобус. Я - окно. Окно-око. Все - окна. Одним - движение, другим - покой, кому-то лед и копоть, иному - океан и солнце. Кто-то тонирует внешнее в сизый, а кто-то - в серый, другой - в голубой, а четвертый - в розовый. Один отражает, другой искривляет, третий преломляет. Зарешечены, задраены, грязны и чисты, плачут дождем и пылью, смотрят шорами штор.
Все окна будут когда-то разбиты.
Бессмертие - быть без стекла, не разделять мир на внутри и снаружи; и разве небо не окно? Визуально

Раз снег это смерть: мягкая смерть, жесткая жизнь.
Фаулзова книга быстрее меня: стоит додуматься, дочувствоваться до чего-то, а оно уже там, прыгает со строк в мозг, и не говорите мне, что 61-ый год.
Мы покупаем смерть: чем лучше жизнь, тем дешевле, чем хуже - тем дороже.

Огонь - это жизнь или смерть? Зависит от восприятия.
Все зависит от восприятия. Еще со "Шкалы тонов" я гадал, где я: в апатии или скуке? Оказалось: нигде, в пустоте. Вопрос в отношении: вопить и рыдать, тосковать, заполнять. А можно и быть. И тогда - счастье без повода, не вспышка-оргазм, а перманентное состояние на минуты, часы и даже дни.

3. Москва ( ощущения-описания )
4. Dream ( сон )
5. Еще

Абрамцево. Я слушаю тишину - еще одно воплощение пустоты - упав на снег. Он мягкий и теплый. Снежинки щекочут щеки. Я закрываю глаза, и пустота становится абсолютной.
Хочу гроб-сугроб.

Любовь заполняет пустоту объектом обожания. Впрочем, как и ненависть, зависть и другие чувства.
Чувства - это цена, ценность объекта приложения. Я чувствую - значит я ценю.

Смерть - очищение, в самом буквальном смысле: как тряпка по исписанной доске, и снова tabula rasa. Если ты запись мелом, то умирать страшно, а если доска?

6. Судьба (фатум, рок, небеса, etc.) ( пишет мне стихами )
7. Ничего бы не было

Без фильмов Джармуша «Пес Призрак» и «Вне закона» («Побег из тюрьмы по-итальянски»), книги Фаулза «Аристос» и Пелевина «Чапаев и Пустота», V, S и Ю, и множества нужной музыки.

PS
Развлекаюсь имбирным печеньем, ванильным кофе и миндальными ароматическими палочками. Как пустота я хочу иногда заполняться. Так что все мои приглашения и зазывания в силе.

Прыгаю этаким апельсином по Москве. Если взрезать упругую кожуру, не удержусь, брызнусь во все стороны.
Начать с того, что на вокзале меня встретили оркестром ("Масква, златые купола!.."), отчего город сразу стал таким праздничным, послевоенным.
Прыгаю по переулкам с этим их революционным освещением: качаются жирные лампы, скачут тени. Люблю.
На Цветном бульваре - такое местечковое шоу: "Только сегодня! Бой Самбо! Любой желающий может сразиться с мировым чемпионом! Победителю - 20 000 $!!!" После каждой фразы озябшие тетеньки в миниюбках и с такими блестючими помпонами в руках слабо сипят: "Ура!.. Уа-а-а!.."

NY на проводе. Связь такая четкая, бесшумная, я слышу каждую нотку голоса, и так четко вспоминаю, как S. сидит, скрестив ноги, на диване, и, улыбаясь, раскладывает мне Таро.
...
- Я тоже стала как-то иначе действительность воспринимать после прочтения того автора, на Че, Чи..
- Чингизида?!
- Да, точно.
...
Мелочь, а меня забавляет, что там - день и голубонебое солнце в окне, а у меня - тьма и только я. Впрочем, я кажется уже привык, что кроме моих отражений почти ничего и нет.

Ночью просыпаюсь от счастья. Точнее, потому что i'm happy (как раз такое легкое простое слово). Лежу, совершенно выспавшись за 3 часа, и складываю буквы в слова, слова в фразы. Когда-то мне бывало уже так воздушно, но четкой причины-якоря установить не удалось. Да фиг бы с ним!

С утра хоть и глаза совершенно не продрать, и за окном серота, мне уже совсем все нипочем.
Как вышли в 11 издому, так до 7 вечера и мелькали. Успели купить стенку, навестить банк, кафе, продать 3 фотографии, погулять, зайти в Белые Облака и купить палку-копалкумузыкалку, еще погулять... Пушкин, Китай-город, Читстые пруды, переходы и тясячи лиц слились в одну яркую полосу.
Помню: Маросейка, пробка, толпы, и надо всем этим - колокольный звон. Я стою и смотрю на звонаря, и рядом стоят люди и смотрят, смотрят, а он все звонит и звонит.. Стоило отвернуться на миг, и все стихло, и обычное ворчание города показалось тишиной.
Через какой-то час звон уже другой церкви был таким заунывным, нагоняющим, что пустые вдруг переулки показались заброшенными. Чудеса.
Чудеса, о да. +Восприятие, -ожидания, проверил опытным путем. Работает, оно работает!

Спасибо, chingizid.

Была мечта увидеть горы,
Взойти по ним на небеса,
Туда, где ветер синеперый
Рвет облака на паруса!
Мечта сбылась - я там, где светел
снегов не тающий узор,
Но я бы мог прожить на свете,
Прожить без этих вечных гор.
Но я бы мог прожить на свете,
Прожить без этих вечных гор...

Светлана Сурганова





Нечеловеческая красота. Действительно, не человеческая, смертельно опасная. Переживешь ли?
Я предчувствовал. Еще в поезде, даже еще глядя на чужие фотографии на экране. Как я смогу смотреть на такое? Должно что-то измениться. Внутри.





И вот я на вершине. Канатка, о, да, и солнце, и капли, и шум водопада. Что во мне?
Как ни ловлю, ни щупаю душку, ничего эдакого нет. Красиво. Ну, очень красиво. Но приходится со скрипом, с хрустом признать - о, банальность! - все внутри. То есть совсем все. Можно быть счастливым в Ярославле - я же помню, помню этот дребезжащий трамвайный вагон и полосу граффити! - а можно скулить на Домбае. От себя не убежишь. Гениально.
Лучше поздно, чем никогда.

И все равно красиво. Красота, как и время - толковейший знахарь.. Здорово стоять на краю и смотреть вниз, вверх, вперед. Где-то там собирается гроза, но ты-то выше этого.





Тяжело. В горах просто-напросто тяжело. Камни, кручи, коренья. И очень легко исчезнуть. Один шаг - и все, брякнешься о скалы, темная река заглушит и смоет, и нет тебя. И не было.
Близость смерти будоражит. Эйфории и пафоса нет, но такая особая ясность и отрешенность очень полезны после страхов и суеты Ярика.





С каждым днем - все меньше кадров, впечатлений, нового. Если на чистоту, горы однообразны и скучны. И вообще одно дело любоваться со стороны, и совсем другое - продираться по некрасивым пыльным дорогам. Хотя скудность природы не раздражает, а поражает и умиляет: ну как эти малюсенькие цветуечки выросли на высоте 3 000 метров, в этой холодрыге и на ветру!..





К концу - лета, гор, странствий - прихоит спокойная ясность. И уверенность: та, которая противоположна надежде. Горы делятся своим могуществом: песчинкообразным для них и гигантским для меня. Рождается множество четких идей, которые помогают не только выжить, но и жить в таком до боли своем доме. Но это - уже совсем иная история )

Я снова в вагоне. Снова в дороге. Опять в неизвестности. Главное - не в Ярославле.

Духота удушает. Все липнет. Только Depeche Mode как-то отвлекает.
За окном темно.

Мохнатые, страшно брутальные ноги плацкарта и такие одинаково беззащитные белые пяточки. Умиляют. Примиряют. Вагон поделился на оголивших и прячущих в темноте носок.

Я листаю толстущую инструкцию к своему новому (бэушному) фотику. Напротив - матерый фотограф, с инструкцией от аппарата той же марки, но в несколько раз дороже. Подошел. Тоже на Домбай. Будем иметь друг друга ввиду.

Снова нефотографическая красота: продавщица пирожков. Точнее, ее потрясающие голубые глаза. По краям - белее снега, искрящиеся острые добрые льдинки.

Города с трудом выплывают тьмой огней из небытия карт.











Тоска.

Черкесск. Приехали.
В голове бродят мысли-недоноски, впрыснутые шприцом останкинской башни: террористы-вакхабиты-аяяй.

Смешной маленький город с солнцем, пылью, троллейбусами и табличкой "ПРОДАЕТСЯ" на каждом втором доме.
Окно вагона сменилось окном автобуса.
Ландшафт - пустынный. Только желтая глина.
Но вот заоконная реальность постепенно начинает скукоживаться, топорщиться и выситься. Горы растут на глазах, восхищая, удивляя и пугая. Уже все, хватит, но они все выше, и выше, и выше. Невозможно поверить, что внутри - мегатонны камня, кажется, что они полые.

Теберда. Одни. Фотограф пропал. Связи нет. Но есть воздух. Господи, какой же тут воздух! После 30-градусной пыли - 16, и морось. Осадки образуются прямо тут, это не дождь, а просто влага.

Мимо - дети. Много детей. Сверлят черными глазами и лопочут что-то на своем. Иная культура. Пугает, раздражает, напрягает.
Машина. Наконец-то.

Это Мурат. Ему 24, и он никогда не был севернее Ростова. Мечтает о Москве. Пока parallelny_mir и 4001 подключают связь, а я как обычно жду, он успевает дать десятку местному нищему. Тот - горд и статен. Другое отношение: унижен скорее подающий, а не берущий.
Вжарил по серпантину. Закладывает уши. Удивительно, но не тошнит. О боже, куда же выше!

Дом - это место, где есть мягкая кровать, тарелка, чашка и холодная вода.

Обманываем, обманываемся: для агентства мы - туристы, для тетки-арендодателя - приехали на шесть лет, студент и психолог, и вообще нас двое, а не трое. Меня нет. Это формально, но не по себе. А вдруг вот возьму и исчезну?

*

Я жду. Меня же нет. Я не знаю, где я буду жить. У меня есть только телефон. И он молчит.
Мальчик играет во дворе. В обычном пятиэтажном дворе, с бельем, алкоголиками и старушками. Таких миллионы.
Представим, что это мой двор. Вот идет дядьвася, уже поддатый, щас тетьзина ему наваляет. Вон мой подъезд..
Мне страшно. Мне грустно.
Ему хорошо. У него нет даже телефона.
Он жужжит, трещит и пищит, передает сигналы на Марс, "я первый, первый, второй, ты на связи?"
Я слеп. Я вижу только мальчика.
Он видит то, что хочет.
Приходит друг. Друг мальчика.
"Эй, ты что нападаешь! Так нечестно! У меня же собака! Фас его, фас! У меня собака!"
Друг уворачивается от собаки, но как-то изловчается и поддает мальчику палкой.
Я ничего не вижу. Меня никто не видит.
Меня нет.

*

Квартира - питерская: те же 2 комнаты, кухня-каморка, туалет с парковкой задом.
Но втиснутая в московский дом: та же пятиэтажка, тот же четвертый этаж.
Мутация.
Что-то очень трогательное, настоящее - жрать сыр руками, и паштет, и куски хлеба с крошками по столу и одежде. А что сделаешь, когда ножа нет.
Спать в одежде на свитере-подушке.

*

Лес ног в дребезжащем трамвае. Маленькая девочка в страхе жмется к маминым ногам, обнимая их как древесные стволы.
Остановка. Заходит другая девочка.
Как зверюшки, они долго, без отворота глаз, всматриваются друг в друга.
"Это моя мама!" - гордо показывает вверх.
"А это - моя!"
Первая призадумалась на миг.
"Это - моя шляпка!"
"А вот моя!"
Породнились.
Остановка.
"Пока!" Их разводят.
Забыли друг дружку.

*

Много счастливых билетиков. Похоже, чем злее и несчастнее кондукторша, тем легче ее рука.
Муж, рука на шее жены, как ошейник.
Наручники часов, виселица галстука.
Рядом ссут пьяные парни.

*

Голод - новая игра. Отчасти от безденежья, отчасти от безделья.
Только кефир. Но он весь оказался просроченный. Значит ничего. Целые сутки.
Сновидения почти без сна - видения.
Омерзительная вонь в подъезде превращается в созвучие дивных ароматов.
К утру я уже в измененном состоянии сознания.

*

Детская железная дорога. Между взрослой и общим кладбищем. Два круга по лысой лужайке на воняющем бензином паровозике с маленьким машинистом и важным кондуктором лет семи излечивают.

*

Сцена, достойная не-фотографирования (во-первых, я бы все равно не решился, а во-вторых, у меня уже нет фотоаппарата):
Помойка. Общество баков разделяют высокий старый шкаф, стол-комод и древнее кресло. В нем восседает царственного вида дама, вышедшая, верно, испить чашечку кофе и подышать кислородом.
Божественно. Неописуемо конечно.

*

Улица Юности начинается у помойки.
Здесь коротают свой век одинокие старики, дети-сироты и алкошня. По ночам слышны стоны, всхлипы и невнятное бормотание.
Новый венок. Рядом гниют 50 роз. В луже криминалисты ищут что-то склизкое.
Номер 666 встречается дважды.

*

Сюрприз: интернет оплачивается и по карточке, и по счету. Но денег уже нет, и остается одно - побег.

4001 Вставил в радирозетку старый одноволновый приемник: "..метеочувствительным людям надо быть осторожнее в эти дни, так как давление будет меняться. Погода улучшится ближе к концу месяца.."
..знакомый голос..
"Шубина Ирина, заместитель начальника городского метеоцентра".
Так странно: она сейчас вещает что-то большому городу, а мы сидим в ее замызганной квартире, из которой сбежим через несколько дней.

Написав на куске обоев Письмо Султану, оставив в утешение новые тазики-мисочки-подушечки, мы растворяемся вместе с сумерками.

* * *

Чучух, чучух. Сонный четвертый час в электричке. На свободе. О господи, неужели!

Ярославль - а именно его я подразумеваю под замысловатым "Городом, Славящим Бога Солнца" - никак не желает дружиться. Конечно, и Волга, и шепот фонтанов в центре, и многое иное, но в целом - неуютно. И это засасывает.

Мы уже решили, что сбежим в горы. Ну и пусть выбрали просто по красивым фотографиям, пусть билетов почти нет, зато кроссовки можно купить. Например, в Columbia на улице Свободы. Ведь это чуть ли не единственное место, где есть 48 размер. Но дорого. Так что мы сейчас повыбираем и уйдем, чтобы подумать.
Но вот где моя сумка? Ведь только что лежала на примерочной лавке.. Нет. Не надо, пожалуйста. Бля. Ну пожалуйста, я уже испугался, все, хватит. БЛЯТЬ! Ее нет. И уже не будет, точно. Я зануда, и точно знаю, что не забыл ее в том обменнике или в соседнем магазине. Самое тяжелое: теперь надо сказать это им. Как же тошно смотреть, как глаза расширяются, потом, еще с надеждой "посмотри по углам", но какие нахуй углы. Сперли.
Это сон. Ну, давай уже просыпайся! Я же помню, что бывало уже это злоебучее чувство, когда тошнит - ватные ноги - комок в горле, и ведь как-то выкручивался всегда! То шутка, то недоразумение, то переосмысление спасали меня. Но что тут переосмысливать?! Ее нет.
"Ну как, выбрали?"
"Можно у вас повесить объявление о вознаграждении?"
"Нет".
Охранник. Да что охранник! Ну, попробуй.
"Может, вы что-нибудь видели?"
"Аккуратнее надо быть. Ну что, я вызываю милицию?"
"Нет, спасибо"
Мир рушится. Два года меня окружала непроницаемая стена, все нехорошее пряталось по углам при одном моем появлении. А тут - так пошло. Как провинциалы. Смотреть, как люди морщатся - ты их неприятность.
И главное, моя вина. Такова уж моя философия, что теперь весь груз топором ложится на свою же голову. Я же приучил себя, что каждый кирпич, готовый упасть мне на голову, брошен мною же. Иногда это тяжело, но все же лучше, чем не знать, чей это кирпич.
Почему? Зачем мне это надо? Фотоаппарат надоел? Не знаю - не чувствую - не понимаю - не контролирую. Черт. О господи.
Бегом. Все люди - как играют: ходят так независимо, как будто они ничего. О! Вон у кого-то похожая сумка! Бежим!
Какой ужас. Это же люди. А я бегу и каждому смотрю в руки. Не в глаза, нет.
Это не моя сумка. Похожая.
Противно. Что бы ни случилось, я теперь буду помнить это долго. Такие шрамы на памяти заживают месяцы, а то и годы. Не хочу.
Рационализируй! Осмысляй! Конкретно: что сейчас самое плохое? Фотоаппарат? Нет. Деньги? Ну, сколько мы их угробили. И не так кидали. Паспорт? Ну, это да.. Сейчас-то он тебе зачем? Ключи? Вот. Это уже плохо.

Пешком. По улице Свободы. Я свободен. Теперь и правда от всего. Ведь я два года не снимал эту сумку! Она была как часть тела. Стоило всего один раз зевнуть - и все. А ведь там были такие приличные люди: тетенька, молодая пара. Тьфу.
Зато рукой можно махать. Дышать нестесненной лямкой грудью. Обидно, что не вынул весь исписанный листок. Теперь у них мои мысли. Фу!
Во всех трамваях - злые кондукторши. Не будем радовать их своей историей. Мы ведь любим гулять, правда? Вот и.
"Это Ирина? У нас тут такое дело.." Бее! Еще одной испортили настроение. Не хочу распространять эти темные волны.
Ура! У нее есть вторые ключи! Слава богу, а то ведь лезть от соседей на 4-ый этаж - неприятно, да ведь и не пустят, гады.
Все. Дома. Металлическая дверь - на замок. Теперь я с каждым поворотом ключа чувствую себя все спокойнее. Ну и пусть, что как в тюрьме. Зато можно не озираться. И почти не бояться.

( Сумка Erebus, черная, на ремешке )

Склероз. Я так привык к этим бумажонкам, что все, что на них, абсолютно вычеркнуто из головы. Что там было? Не помню.
Но вот спать? Как теперь спать? Мысли-людоеды сожрут меня. В интернет, поговорить, поесть, что угодно, как жаль что нет телевизора. Не один, только бы не один. Съедят. Уже едят. Зачем? Как такое произошло? Ты что, совсем потерял чувствительность? Ведь даже не подозревал. Да, мы тоже, но сумка твоя. Ты контролировал. Должен был контролировать.
Где теперь гарантия безопасности? Как ты будешь решать, если не чувствешь опасности? Мы же все время ходим по лезвию, ты знаешь. И как теперь? Не знаешь. Не знаю.

Мимо дома проехал патриарх, который Алексий, который II. Сначала въезд к нашим домикам перекрыл ДПС-ник - мы подумали, чтобы просто срубить баблосов на скоростной трассе. Потом он не выпустил нашего соседа, и мы поняли, что Кто-то Едет. Кто-то проехал в количестве 5 патрульных машин, 2 лимузинов и еще нескольких машин. Мы быстренько собрались и ушли в монастырь (потому как больше в нашем городке ехать некуда).
Там нас поджидал ужос: забитые иномарками подъезды, милиционеры в неприличном количестве и просто телохранители. Почему-то верующих и журналистов не было совсем. Мы быстренько прошмыгнули мимо и по своим тропкам улепетнули домой. Родной монастырь стал на время пафосным и неприятно-суетным.
В прошлый раз нас порадовали неоновой вывеской на Пасху (или что там в мае отмечается):





Зато я-таки сфотографировал портрет Голубой Зайки:

Между тем, я не стригся полтора года и кажется не собираюсь (несмотря даже на глупых продавщиц, которые завидя нашу троицу, воркуют: "Выбираем, девчонки! ..и мальчишки").


В эти выходные буду жить в Москве, так что если кто меня хочет - обозначайтесь.

УПД: Да, а еще мы напоили бездомную кошку молоком. Пустячок, а приятно.

Сегодня я покорял Москву красными штанами (сшитыми из советского знамени parallelny_mir). В довесок - красно-черная рубашка, оранжевые ботинки, черные волосы.
И вот я иду, весь из себя модный, сверкая цветом свежей крови. Москва клюнула. Инстинктивно прохожие, водители, машинисты озирались на мою тушку, и даже зрелая тетенька у ресторана удостоила меня взглядо-перестрелкой.

*
Какой раз пытаюсь сызнова пройти по бульварам-переулкам, и все одно: тыдых-тыдых со всех сторон, нарисованные фасады и зеленые сетки, деревянные туннели вместо улиц, сигареты, сотовые, груды иномарок с госномерами, закрытые ворота, охранники у каждой двери, проходная в монастырь (навеяла думы: уж не существует ли удостоверения батюшки?).
"Король Грехов и Королева Страхов" - в церковного вида театре, куцие бабульки спят на лавках, а голубоглазые бомжи - прямо на газоне. И нигде - ни цветочка. Символично: цветок ведь бестолковая в сущности вещь, как и многое для души, вот в М никто на них и не тратится. И, действительно, души-то, духа города нет. Каждый имеет М как может, в любую дырку-щель-впадину, а вот найти влюбленного в Москву - это еще поискать.
Благо, М никогда не была моим городом - иначе было бы очень больно.

Между тем, на лавочке в парке сидела изумительная темнокожая девушка а-ля Sky Edwards из старой Morcheebы. Сидела, как будто в наушниках, отстраненно и слегка печально. "Есть вещи, достойные не-фотографирования" - новая концепция - единственное, что меня пока спасает от тоски по несбывшемся кадрам.

А еще были дворики, где бабульки качалсись с внучками на качелях, а были и дворики, где дедушки выгуливали внуков. Плюс старые трамвайные пути в парке, да бабушка, купившая мороженное и спасшая бабочку - вот пожалуй и все, что есть смысл хранить в памяти.

По пути научился обходиться без холодильника, горячей воды, документов, фотоаппарата, тишины, дома, уединения и еще много чего без. Важнее - научился получать от этого удовольствие, хотя редко и сложнее.
В родные степи без меня пришла осень.

Год я безработный, четверть года – б.о.м.ж. Впервые захотелось что-то делать. Приступаю не медля.

По всем соскучился, кое-кого видел во сне. А некоторых - даже и в "реальной" жизни. О том, как встретится с остальными, у меня есть одна идея, о которой расскажу чуть позже.

Втягиваться в жж тяжело, да и поначалу не очень хочется. Это пройдет, и скоро слова обретут ясность и яркость.
Привет!

Я еду на трамвае - исполняю маленькую мечтушку. Стекло исписано графитистами и дождем. Неясно ни смысла. Буквы на окне. Они же за окном. Магазин - ПА789Р - Стоматология - Продукты - Магнит - Just on Fuzz - Город, в котором хочется творить - Люблю тебя я всей душой - Оптика - Чкалова - Ленина... Трамвай качает меня, как младенца, и в нутре - дребезжание. Электричество что-то напевает тоненьким голоском. "Кто вошел, оплатите свой проезд. За бесплатный проезд - штраф 20 рублей".
Счастье мурашками облепляет тело.

*

Чем больше жителей - тем мельче каждый из них. В моем городке Х. каждый - 1/20 000 города, В Моем Городе - 1/70 000, а здесь - еще в десять раз меньше. Город не может уследить за людьми, люди не могут уследить за городом. И это, право, грустно. Исписанные стены, записаные подъезды, разбитые стекла, обуглившиеся дома, и решетки, жалюзи и замки.

*

Маленькая табличка на вокзале объясняет все. В годы войны город принял 160 эшелонов из Ленинграда - то есть около 600 тысяч человек - нынешнее население. Воистину, это филиал Питера. Дребезжащие трамваи, арки, развалины, дома-колодцы вызывают заскорузлые ассоциации. Да, я умею претворять свои желания: мне же так хотелось навестить этот город-декаданс, город-меланхолию, город-дождь.

*

Тем временем в Городе Солнца (точнее в Городе, Славящем Бога Солнца) пятый день дожди, что навевает мысль: "Бог умер".
Женщины с тысячелетием в серых глазах. Желтоволосые раздавленные мужчины.
Кладбище в центре. Собрание человеческих ошибок. Неисправимых.

*

И вместе с тем, любое обобщение здесь ошибочно. Этот город уже нельзя охватить одной идеей, вписать в одну запись, обобщить выводом. Он разный.

Клубится небо. Я еду в Город Солнца. Выбранный только по имени - теплому, оранжевому, яркому - он пугает неизвестностью.
Рядом со мной - англоязыкий Поувенс (подсмотрено в паспорте). Он читает путеводитель по России и Белоруссии и покупает сэндвич и марс - на пальцах - 40 руб. На нем оранжевая футболка с витийствами индийских литер, а на мне белая из Нью-Йорка за 0,99 $ с надписью New York.
Мимо проносятся мои жизни - так уж вышло, что все они улеглись на покой вдоль одного пути. Железнодорожного.
Вот московская. Вяло ворошит память. Та уже скисла, стухла, потемнела и посерела. Но не угасла: я до сих пор помню все адреса, телефоны, закоулки и дворы.
Вот вольная. Здесь тоже нет ни жалости, ни радости. Зато - тепло. Мы расстались поздно, но не слишком, надолго, но не навсегда. Моя память и здесь подсовывает свои слепки. Я даже вижу все трехмерным: за тем фасадом - дорога в храм, а здесь - река, за нею - лес. И Мой Дом. Почти вижу крышу.
Поезд, хоть и сбавляет деликатно ход, все же проносит мимо, вдаль. Куда? Куда? Куда?
Проселки, шлагбаумы, городки и дачи, и Город Солнца постепенно въезжает в сознание. Вокзал. Большой.
Карта. Здесь уже нельзя без нее. Улицы непривычно длинны, и кажется, что застрял где-то между. Сможем тут жить - не сможем? Сможем - не сможем? Быть или не быть?..