Порционист · лао-ча

Как-то коряво выходит... Тонкие вещи, когда пытаешься их обозначить словами, иногда выглядят просто чудовищно... S.

0. Ни о чем не думаю.

Думаю о том, что ни о чем не думаю.
Думаю о том, что думаю о том, что ни о чем...
Ни о чем не думать – немыслимо. Это значит быть в пустоте, быть пустотой.

* (о да, как же я люблю этот символ: такой серьезный, писательский)

Кроме прошлого ничего нет. Отсеки его от меня, и меня не останется. Настоящее – его след, будущие – его проекция. Это как вагоны поезда, которые все цепляются за неведомый локомотив, который несется назад. И получается тот самый бег, чтобы просто стоять на месте, а чтобы вперед двигаться, нужно вагоны прицеплять быстрее, чем поезд их увозит. То есть получается рост за счет насыщенного, объемного прошлого (которого, если начинать с нуля, тоже нет).

*

Помню, как в детстве убивала своей нерешимостью проблема бесконечности. Я представлял: вот вселенная. Она идет, идет, и где-то ведь кончается? (Не помню, почему я не мог признать возможность того, что у нее нет конца; наверно, из-за немыслимости). Но что тогда за ней? Предположим, сплошной белый цвет. Но ведь и он должен где-то кончаться, и, следовательно, продолжаться чем-то еще [пустотой]. Получался парадокс и сплошная головная боль.

1. S: Новое часто приходит через БОЛЬ.

V. и Ю. все в соционике: «...Дон Кихот... ...нее, Гобен... ...он по ее 2-4-6-8 функции... ...правило возврата...», а я сижу и размышляю. Я - тишина, Ю. - громкое пение, музыка, звук. Без нее можно наслаждаться и мной, но кто же слушает тишину во время концерта?
Пустота просто так и пустота в чашке – совсем разные пустоты. Первая незаметна и естественна, а вторая, из-за формы, предполагает свою заполненность, и потому неуместна и сиротлива. Я как такая вот пустая чашка, и рядом с Ю. – полной чашей – чую свою ущербность, тогда как стоит не заполнять себя искусственно, а признать форму несущественной и спокойно пустовать и дальше (как тот воздух рядом с чашкой, в который никто не пытается наливать чай).

Так получилось (хотя связь тут опосредованная), что V. и Ю. меня очень выбили из колеи. Благодаря этому 4 часа один гулял по Абрамцево под настоящим метельным снегопадом. Кто-то где-то писал, что «снег - это смерть, и когда он идет, со мной не может случиться ничего дурного». Бродил отрешенно под этим прахом. Очень хорошо.
Потом спросил А. про «снег - смерть», он тоже читал - значит, это было здесь.

В голову рифмой: «Бог един. Ты один». Понятно, почему я так люблю слово «уединение» вопреки «одиночеству». Одинокий ты - частица, молекула, несущественная и заброшенная деталь мировой мозаики, а уединенный - един, единое, ты и есть целое, бог.

Снег-нега-нежность. Снегопад я люблю даже больше дождя.

Любовь к форме ведет к формализму. Потому здесь - всегда ложь.

После «Чапаева» и «Аристоса» (я их как-то коктейлеобразно читаю, причем второе начал, когда автор был еще жив, и вот он умер, а книга есть) нирвана (для меня это покой и легкость, отрешенность) снова приблизилась.

2. Место силы

Через день хожу в Абрамцево. 3 часа с собой, в себе, в пустоте.
Можно сказать, что каждый раз в одном и том же месте: те же деревья, снега и небо - изменения незначительны.
А можно сказать, что каждый раз в новом мире: тот был снежен и темен, туманен и мрачен, мягок и нежен. Этот - ярок и остр, и снег уже не идет, а лежит, и это уже совсем иной снег.

Автобус. Я - окно. Окно-око. Все - окна. Одним - движение, другим - покой, кому-то лед и копоть, иному - океан и солнце. Кто-то тонирует внешнее в сизый, а кто-то - в серый, другой - в голубой, а четвертый - в розовый. Один отражает, другой искривляет, третий преломляет. Зарешечены, задраены, грязны и чисты, плачут дождем и пылью, смотрят шорами штор.
Все окна будут когда-то разбиты.
Бессмертие - быть без стекла, не разделять мир на внутри и снаружи; и разве небо не окно? Визуально

Раз снег это смерть: мягкая смерть, жесткая жизнь.
Фаулзова книга быстрее меня: стоит додуматься, дочувствоваться до чего-то, а оно уже там, прыгает со строк в мозг, и не говорите мне, что 61-ый год.
Мы покупаем смерть: чем лучше жизнь, тем дешевле, чем хуже - тем дороже.

Огонь - это жизнь или смерть? Зависит от восприятия.
Все зависит от восприятия. Еще со "Шкалы тонов" я гадал, где я: в апатии или скуке? Оказалось: нигде, в пустоте. Вопрос в отношении: вопить и рыдать, тосковать, заполнять. А можно и быть. И тогда - счастье без повода, не вспышка-оргазм, а перманентное состояние на минуты, часы и даже дни.

3. Москва ( ощущения-описания )
4. Dream ( сон )
5. Еще

Абрамцево. Я слушаю тишину - еще одно воплощение пустоты - упав на снег. Он мягкий и теплый. Снежинки щекочут щеки. Я закрываю глаза, и пустота становится абсолютной.
Хочу гроб-сугроб.

Любовь заполняет пустоту объектом обожания. Впрочем, как и ненависть, зависть и другие чувства.
Чувства - это цена, ценность объекта приложения. Я чувствую - значит я ценю.

Смерть - очищение, в самом буквальном смысле: как тряпка по исписанной доске, и снова tabula rasa. Если ты запись мелом, то умирать страшно, а если доска?

6. Судьба (фатум, рок, небеса, etc.) ( пишет мне стихами )
7. Ничего бы не было

Без фильмов Джармуша «Пес Призрак» и «Вне закона» («Побег из тюрьмы по-итальянски»), книги Фаулза «Аристос» и Пелевина «Чапаев и Пустота», V, S и Ю, и множества нужной музыки.

PS
Развлекаюсь имбирным печеньем, ванильным кофе и миндальными ароматическими палочками. Как пустота я хочу иногда заполняться. Так что все мои приглашения и зазывания в силе.

Была мечта увидеть горы,
Взойти по ним на небеса,
Туда, где ветер синеперый
Рвет облака на паруса!
Мечта сбылась - я там, где светел
снегов не тающий узор,
Но я бы мог прожить на свете,
Прожить без этих вечных гор.
Но я бы мог прожить на свете,
Прожить без этих вечных гор...

Светлана Сурганова





Нечеловеческая красота. Действительно, не человеческая, смертельно опасная. Переживешь ли?
Я предчувствовал. Еще в поезде, даже еще глядя на чужие фотографии на экране. Как я смогу смотреть на такое? Должно что-то измениться. Внутри.





И вот я на вершине. Канатка, о, да, и солнце, и капли, и шум водопада. Что во мне?
Как ни ловлю, ни щупаю душку, ничего эдакого нет. Красиво. Ну, очень красиво. Но приходится со скрипом, с хрустом признать - о, банальность! - все внутри. То есть совсем все. Можно быть счастливым в Ярославле - я же помню, помню этот дребезжащий трамвайный вагон и полосу граффити! - а можно скулить на Домбае. От себя не убежишь. Гениально.
Лучше поздно, чем никогда.

И все равно красиво. Красота, как и время - толковейший знахарь.. Здорово стоять на краю и смотреть вниз, вверх, вперед. Где-то там собирается гроза, но ты-то выше этого.





Тяжело. В горах просто-напросто тяжело. Камни, кручи, коренья. И очень легко исчезнуть. Один шаг - и все, брякнешься о скалы, темная река заглушит и смоет, и нет тебя. И не было.
Близость смерти будоражит. Эйфории и пафоса нет, но такая особая ясность и отрешенность очень полезны после страхов и суеты Ярика.





С каждым днем - все меньше кадров, впечатлений, нового. Если на чистоту, горы однообразны и скучны. И вообще одно дело любоваться со стороны, и совсем другое - продираться по некрасивым пыльным дорогам. Хотя скудность природы не раздражает, а поражает и умиляет: ну как эти малюсенькие цветуечки выросли на высоте 3 000 метров, в этой холодрыге и на ветру!..





К концу - лета, гор, странствий - прихоит спокойная ясность. И уверенность: та, которая противоположна надежде. Горы делятся своим могуществом: песчинкообразным для них и гигантским для меня. Рождается множество четких идей, которые помогают не только выжить, но и жить в таком до боли своем доме. Но это - уже совсем иная история )

Я снова в вагоне. Снова в дороге. Опять в неизвестности. Главное - не в Ярославле.

Духота удушает. Все липнет. Только Depeche Mode как-то отвлекает.
За окном темно.

Мохнатые, страшно брутальные ноги плацкарта и такие одинаково беззащитные белые пяточки. Умиляют. Примиряют. Вагон поделился на оголивших и прячущих в темноте носок.

Я листаю толстущую инструкцию к своему новому (бэушному) фотику. Напротив - матерый фотограф, с инструкцией от аппарата той же марки, но в несколько раз дороже. Подошел. Тоже на Домбай. Будем иметь друг друга ввиду.

Снова нефотографическая красота: продавщица пирожков. Точнее, ее потрясающие голубые глаза. По краям - белее снега, искрящиеся острые добрые льдинки.

Города с трудом выплывают тьмой огней из небытия карт.











Тоска.

Черкесск. Приехали.
В голове бродят мысли-недоноски, впрыснутые шприцом останкинской башни: террористы-вакхабиты-аяяй.

Смешной маленький город с солнцем, пылью, троллейбусами и табличкой "ПРОДАЕТСЯ" на каждом втором доме.
Окно вагона сменилось окном автобуса.
Ландшафт - пустынный. Только желтая глина.
Но вот заоконная реальность постепенно начинает скукоживаться, топорщиться и выситься. Горы растут на глазах, восхищая, удивляя и пугая. Уже все, хватит, но они все выше, и выше, и выше. Невозможно поверить, что внутри - мегатонны камня, кажется, что они полые.

Теберда. Одни. Фотограф пропал. Связи нет. Но есть воздух. Господи, какой же тут воздух! После 30-градусной пыли - 16, и морось. Осадки образуются прямо тут, это не дождь, а просто влага.

Мимо - дети. Много детей. Сверлят черными глазами и лопочут что-то на своем. Иная культура. Пугает, раздражает, напрягает.
Машина. Наконец-то.

Это Мурат. Ему 24, и он никогда не был севернее Ростова. Мечтает о Москве. Пока parallelny_mir и 4001 подключают связь, а я как обычно жду, он успевает дать десятку местному нищему. Тот - горд и статен. Другое отношение: унижен скорее подающий, а не берущий.
Вжарил по серпантину. Закладывает уши. Удивительно, но не тошнит. О боже, куда же выше!

Дом - это место, где есть мягкая кровать, тарелка, чашка и холодная вода.

Мимо дома проехал патриарх, который Алексий, который II. Сначала въезд к нашим домикам перекрыл ДПС-ник - мы подумали, чтобы просто срубить баблосов на скоростной трассе. Потом он не выпустил нашего соседа, и мы поняли, что Кто-то Едет. Кто-то проехал в количестве 5 патрульных машин, 2 лимузинов и еще нескольких машин. Мы быстренько собрались и ушли в монастырь (потому как больше в нашем городке ехать некуда).
Там нас поджидал ужос: забитые иномарками подъезды, милиционеры в неприличном количестве и просто телохранители. Почему-то верующих и журналистов не было совсем. Мы быстренько прошмыгнули мимо и по своим тропкам улепетнули домой. Родной монастырь стал на время пафосным и неприятно-суетным.
В прошлый раз нас порадовали неоновой вывеской на Пасху (или что там в мае отмечается):





Зато я-таки сфотографировал портрет Голубой Зайки:

Между тем, я не стригся полтора года и кажется не собираюсь (несмотря даже на глупых продавщиц, которые завидя нашу троицу, воркуют: "Выбираем, девчонки! ..и мальчишки").


В эти выходные буду жить в Москве, так что если кто меня хочет - обозначайтесь.

УПД: Да, а еще мы напоили бездомную кошку молоком. Пустячок, а приятно.

По пути научился обходиться без холодильника, горячей воды, документов, фотоаппарата, тишины, дома, уединения и еще много чего без. Важнее - научился получать от этого удовольствие, хотя редко и сложнее.
В родные степи без меня пришла осень.

Год я безработный, четверть года – б.о.м.ж. Впервые захотелось что-то делать. Приступаю не медля.

По всем соскучился, кое-кого видел во сне. А некоторых - даже и в "реальной" жизни. О том, как встретится с остальными, у меня есть одна идея, о которой расскажу чуть позже.

Втягиваться в жж тяжело, да и поначалу не очень хочется. Это пройдет, и скоро слова обретут ясность и яркость.
Привет!

Ну что ж, а теперь, в качестве поскриптума, обнажу своих попутчиков.

( заглянуть в глаза )