Порционист · лао-ча

Это тихое оглушающее помешательство, эти люди, встречи, адреса, голоса, дома, сменившие нумерацию, прокуренный клуб, где все обсуждают, на что больше похоже мое тело: на гитару или контрабас, взрывающий мозг шкалящий визг колонок, звук выдираемого кабеля, лысоватый дядюшка: "Ешь-ешь, не отравишься, не на вокзале часом! Вот этот пирожок не знаю с чем, точно не с мясом. Ну все, я на дебаркадер!" и я снова один в пустом старом баре "Родник" с кожаной стойкой и пышно цветущим декабристом на уютном пыльном окне, а этажом ниже - та пустая столовка с картиной на голубой стене, я ее сфотографировал теперь, но от этого не легче, оказалось, что облака на небе бросают слишком подозрительные тени на толпы безликих людей внизу, я стараюсь меньше видеть, хожу с закрытыми глазами по трамвайным путям в центре улицы: их так удобно нащупывать ступнями; впрочем, разделительные полосы тоже годятся: толстый слой краски легко ощутим подошвой; и вот ты захлопываешь веки, и сразу же вокруг оглушительно, трехмерно звучит мир, каждый шаг, каждый верт колеса, каждый шорох теперь осязаем, ты идешь, и с каждым шагом воздух все вязче, ежесекундно кажется, что врежешься в стену, сломаешь нос, оцарапаешь лицо, руки, страшно, страшно, и ты снова открываешь глаза, и снова просторный равнодушный далекий мир впереди и вокруг, темно и зябко, только метро сохраняет уютную смрадность, тесноту незнакомых объятий, дважды за вечер - в час пик, только ставишь ногу на эскалатор, и этот вопль: "Олеег!!" А потом 15 минут вас плавно обтекают людские потоки, и - глядь - твой эскалатор уже стоит, пустой и ненужный, идешь пешком, вдруг эта девушка на переходе, на одной скорости, будто мы вместе - можно было б держаться руками - смотрит с испугом-восторгом, эти пронзительные долгие взгляды, садимся в один вагон, я уже знаю, что выйду раньше и не зайду обратно, я стою тут, а она - там, "двери закрываются!", но они чудовищно медлят, словно в смазливой мелодраме, я уже представляю, как в последний момент запрыгиваю внутрь, теряя шапки-перчатки, но я стою, мы смотрим друг на дружку, неприлично открыто, я киваю: мол, что? она просто смотрит, все так же испуганно-восторженно-немо, двери наконец закрываются, поезд едет, едет, едет, она стремительно уносится прочь, не отрывая от меня глаз, и я только тут понимаю, что снова струсил, и что в Москве так дважды не встречаются, разминаются навсегда; быть может, она просто знала брата, и удивилась его неясным переменам, или знала меня, но я забыл, или знала еще что-то или кого-то: когда у тебя есть близнец, ни в чем не можешь быть уверен: любой может подойти и рассказать тебе вехи твоей биографии - одной на двоих - а потом удивиться или обидеться, что ты его совсем не помнишь, а потом извиниться и сказать, что ошибся сам и имел ввиду вовсе не тебя, а.. впрочем, я иногда думаю: а что, если нас перепутали, что, если когда-то я был Лешей, а Леша был Олегом, и на самом деле это я должен сейчас любить, и вообще мы тупим и путаем роли? Я не знаю, не знаю, не уверен, что стоит много думать об этом, я сижу в пустом клубе Туман и пью каппучино, которым любезно меня угостили, смотрю в окно на искуственный снег, искуственные стены с видами Кавказа, с исскуственного спуска спускаются лыжники и сноубордисты. Неоновый свет барной стойки переливается всеми кислотными цветами, музыка не орет, я могу подумать, или почитать, сейчас это французская книжка, переведенная тобой, про шизофрению и происки, и мне кажется, что я уже сам почти рехнулся, почти докопался, я подхожу к метро, электронные часы наверху показывают 4:42, именно 4, не 16, впрочем, часы на моей руке показывают 21:12, и никто, никтошеньки этого не замечает, я замираю и смотрю, смотрю, а люди просто глупо обходят меня. Я занят важным делом: я разруливаю потоки: Ярославский вокзал - направо, Казанский - налево, помогаю спускать тележки, демонстративно проношу только один пролет и слышу: "Несите до конца, я вам доверяю" - насколько тонко человек прочитал мой знак, и я весело ставлю тележку в самом низу. Автобусы, здания, поездки по МКАДу, в ванной теперь невозможно мыться: я будто в фотостудии, Юля уже закрасила свое творение в туалете белой краской, парадоксально замкнув на себе конфликт художников и маляров, интересно, кто-нибудь снимет меня банально улыбающимся? Я снова подумал о приличиях, об одежде внешней и внутренней, и снова не считаю ее актуальной: конечно есть риск оголяться напоказ, выделываться, кривляться, но этот этап я благополучно прошел, а в главном я так и не понимаю: от кого и что прятать? Тело и его части, мысли, чувства являются скорее следствием меня, нежели мной самим, они продукты моей жизнедеятельности, если можно так выразиться, и потому нелепо прятать их или стыдиться. Меня - меня, меня - все равно невозможно увидеть или познать, по факту, по определению, по сути вещей, как и тебя, тебя и тебя, и в этом есть глобальная свобода и отделенность. Я учусь не носить руки в карманах, не прятаться от мира, энергично и нелепо болтать ими в такт ходьбе, улыбаться, трамвай между тем застрял из-за аварии ровно у моего первого дома: там, где из окна общаги нас поливали водой, где был первый нелепый еще видеопрокат, и тэдэ и тэпэ, во дворе - все таком же чудовищно мрачном - ни души, ни машины, только лежит на асфальте человек в позе возрождения, так безумно красиво, расслабленно согнув слегка пальцы: так они нарисованы кажется у Боттичелли, впрочем, картина целиком больше похожа на Босха.

Наши мысли материализуются, стягиваются плотно, узлами, теснее вокруг, снимаем фильм про безумие и любовь, и к нам бредут влюбленные безумцы, безобидные городские сумасшедшие и просто психи, норовят сказать или сделать что-нибудь, будто желая отмемиться: и я тут был, такси вызывали? Снова тот же, и едем туда же, вместо пятерок только я плачу двояками. Теперь я знаю, что в этом городе двенадцать таксомоторных компаний и три сутенерских: одной заведут одноногий мужчина, другой - мама двоих сестер, они работают сами по себе.
Я езжу на бесцепном велосипеде, встречаю и провожаю поезда. Что-то случается.

Кино продолжается.